В свое время Элеонор Уиш утаила свою главную тайну. Дочь. В тот день, когда она наконец познакомила нас, я решил, что в мире все устроено правильно. По крайней мере в том мире, в котором живу я. В темных глазах девочки – моих глазах! – я нашел свое спасение. Чего я не разглядел в тот день, так это трещин. Подводных ям. А они были глубоки. Самый счастливый день моей жизни стал началом самого ужасного ее периода. Близилось время, когда открылась завеса над всем тем, что так долго от меня скрывали. Тогда мне казалось, что я получил все, о чем мечтал, но мне предстояло убедиться, что я слишком слаб. Я не смог сохранить дар, а всего-то требовалось – закрыть глаза.

Другие люди – они лучше меня – простили бы. А я нет. Я ушел из дома, где жили Элеонор и Мэдди. Однокомнатная квартира, что я снимаю в Лас-Вегасе, расположена прямо напротив аэропорта, где приземляются частные самолеты игроков – миллионеров и миллиардеров и откуда лимузины, мягко шелестя шинами, стремительно несут их в казино. Одной ногой я в Лас-Вегасе, другой здесь, в Лос-Анджелесе, городе, который я никогда не смогу покинуть, разве что вперед ногами.

Пожелав мне спокойной ночи, Мэдди передала трубку матери, которая, как ни странно, оказалась дома. Сейчас наши отношения достигли точки кипения. И все из-за малышки. Мне не нравилось, что она живет с матерью, которая ночами работает в казино. Мне не нравилось, что она ужинает в "Бур-гер Кинг". И мне не нравилось, что она растет в городе, где царствует порок.

Но изменить я ничего не мог. Знаю, что кажусь нелепым, ведь и сам живу там, где преступление поджидает тебя за каждым углом и где воздух буквально пропитан ядом. И все равно мне не нравится место, где растет моя дочь! Это – как тонкое различие между надеждой и желанием. Лос-Анджелес – место, которое дарит надежду. В нем сохраняется какая-то чистота, и она помогает дышать здешним грязным воздухом. А Вегас – нечто иное. Мне кажется, город пробуждает желание, а этот путь тупиковый. И я не хочу, чтобы моя дочь шла по нему. Я даже не хочу, чтобы по нему шла ее мать. Я готов ждать, но не до бесконечности. Чем больше времени я провожу с дочерью, чем ближе узнаю ее и чем сильнее начинаю любить, тем быстрее испаряется мое смирение, – так провисает веревочный мост, натянутый через пропасть.