На белом пластмассовом кране — бурые мазки. Ковыряю ногтем. Опускаю взгляд на себя. Погуляли…

Шипя себе под нос, хромаю по коридору к прихожей — на стертом линолеуме остаются расплывчатые кровавые запятые. Так-так-так… Полуоткрытая дверь в какую-то комнату — и на ее пороге щедрая, узнаваемая, желто-коричневая, с протяжными веерными отростками, с аппетитными комочками лужа…

Оглядываюсь на входную дверь. Смотрю на дверь в комнату.

Делаю полтора осторожных шажка, стараясь не вляпаться. О-о, какой запашок… Еще шаг. Не знаю, что происходит сначала: я отдаю себе отчет, что пахнет не только рвотой, а чем-то еще — сильнее, как-то более сыро… душно… — или вижу… что вижу?.. Забрызганную стену, или лужу на полу комнаты — другую, гораздо больше, темнее… или то, что… кто… что на этом полу лежит — ничком… головой к двери…

Нет никакого шока. Точнее, никаких эмоций, тем более мыслей — я окостеневаю телом и сознанием. Стою на пороге, глядя на все это, мертво вцепившись левой рукой в деревянный косяк. Понятия не имею, как долго. Потом наконец отступаю обратно в коридор. Прислоняюсь спиной к стене, откидываю голову, стукнувшись затылком. Тела я не чувствую — только сердце корчится в вакууме. Чужая рука самостоятельно поднимается к животу, оттягивает майку, чужое лицо опускается, вглядываясь в засохшее бурое пятно на всю грудь и брюхо… и на джинсах спереди — то же самое… Кто-то уже прекрасно понял — что. Кто-то… Не я. Не я.

Часть первая

2

Она

Москва, январь 2006-го

— Короче! Буратино — это клон, — с ходу объявляет он не допускающим возражений тоном. — Клон Ленина!..

Это его первые (после «привет-проходи») слова.