— Какой свидетель?

Об этом я услышала впервые.

— Ну, ты же сама знаешь, как бывает, когда дело привлекает к себе повышенное внимание. Звонят всякие бездельники; одни якобы что-то видели, другие вроде бы что-то слышали. И не надо быть очевидцем, чтобы догадаться, что лошади ржали и метались по стойлам. — Благодушный тон сменился резким, в нем зазвучали угрожающие нотки. — Ничего, доберемся до того сукина сына, что все устроил, и посмотрим, каково ему придется, когда загорится его задница.

— Пока о каком-либо сукином сыне говорить еще рано, фактов ведь нет, — напомнила я. — О поджоге тоже пока никто не упоминал, хотя нетрудно догадаться, что нас с тобой позвали не ради прогулки.

Марино повернулся к окну.

— Ненавижу типов, которые способны так поступить с животными. — Стаканчик в его руке подпрыгнул, и кофе выплеснулся на колено. — Черт! — Он посмотрел на меня так, как будто это я была в чем-то виновата. — С животными и с детьми. Меня от одной мысли тошнит.

Со стороны могло показаться, что ему нет никакого дела до местной знаменитости, которая тоже могла погибнуть в огне, но я достаточно знала Марино, чтобы понять: он просто направляет свои чувства туда, где еще может их контролировать. Судя о нем поверхностно, многие полагали, что Марино недолюбливает людей, и капитан никогда не пытался убедить их в обратном. Я представила нарисованную им картину и содрогнулась от ужаса.

Сцену можно было дополнить тревожным ржанием, стуком копыт, разносящих в щепки деревянные стены и двери, ревом растекающегося подобно лаве огня, но это было выше моих сил. Пламя уничтожило Уоррентон с его особняком, конюшней, запасами выдержанного виски и коллекцией оружия. Оно не пощадило ничего, кроме каменных стен.