— Как вы себя чувствуете, Святой Отец? — спросил он по-немецки.

Наедине они всегда говорили на родном языке Климента. Почти никто из служащих папской резиденции не понимал этого языка.

Папа осторожно взял фарфоровую чашку и не спеша сделал глоток эспрессо.

— Странно, что, живя посреди такого величия, совершенно его не ценишь.

Ему и раньше был свойственен скептицизм, но в последнее время это стало более заметно.

Климент поставил чашку на блюдце. Фарфор жалобно звякнул.

— Вы нашли в архиве сведения?

Мишнер отошел от окна и кивнул.

— Вам пригодились отчеты о Фатимском чуде?

— Нисколько. Я нашел более интересные документы.

Странно, подумал Мишнер, Папа уже не в первый раз осведомляется об этих отчетах. Видимо, придает им значение.

Папа как будто читал его мысли:

— Вы ведь никогда не задаете вопросы?

— Вы бы сами сказали мне, если бы считали нужным.

За последние три года Папа сильно изменился — заметно ослаб, стал бледнее. Климент всегда был невысоким и худощавым. Но сейчас, глядя на него, складывалось впечатление, что тело его как будто что-то гложет изнутри. Его голова, прежде увенчанная густой копной каштановых волос, теперь была покрыта лишь короткими седыми прядями. Лицо, украшавшее некогда обложки газет и журналов, когда он улыбался с балкона собора Святого Петра после своего избрания, вытянулось и сделалось почти карикатурным. Щеки утратили свой здоровый цвет, стали похожи на пергаментную бумагу. Когда-то едва заметная родинка на лице превратилось в огромное безобразное пятно, которое пресс-службе Ватикана приходилось старательно ретушировать на всех его фотографиях. Тяготы престола святого Петра сделали свое дело, безжалостно состарив человека, который еще недавно регулярно поднимался в баварские Альпы.

Взгляд Мишнера упал на кофейный поднос. Он еще помнил те времена, когда их завтрак состоял из йогурта, колбасы и черного хлеба.