Ее волосы отливали черным как ночь матовым блеском. Он помнил, что раньше они были густыми и от них веяло лимонной свежестью. Теперь они были коротко пострижены и аккуратно уложены. Он увидел ее лишь на мгновение, чья-то обширная спина заслонила ее, но Мишнер успел заметить по-прежнему изящный профиль и тонкие губы. У нее была смуглая кожа оттенка кофе со сливками, унаследованная от матери — румынской цыганки и отца, немца венгерского происхождения. Ее имя, Катерина Лью, означало «львица», и оно всегда казалось ему подходящим к ее своенравному характеру и твердым убеждениям.

Они познакомились в Мюнхене. Ему было тридцать три, и он заканчивал юридический факультет. Ей было двадцать пять, и она пыталась сделать выбор между журналистикой и карьерой писательницы. Она знала, что он священник, но они прожили вместе почти два года, прежде чем она поставила вопрос ребром. Или Бог, или я, сказала она. Он выбрал Бога.

— Отец Кили, — говорил Валендреа, — природа нашей веры подразумевает, что ничего не может быть добавлено или убрано. Надо или принимать учение матери-церкви во всей его полноте, или полностью его отвергать. Нельзя быть католиком частично. Наши принципы, как учит Святой Отец, не подлежат пересмотру. Они чисты, как сам Господь.

— По-моему, это слова Папы Бенедикта Пятнадцатого, — отвечал Кили.

— Вы очень сведущи. — В голосе Валендреа явно прозвучал сарказм. — Тем печальнее видеть вашу ересь. Такой умный человек должен понимать, что церковь не может и не будет терпеть столь явного неповиновения. Особенно в такой степени, в какой это сделали вы.

— Вы хотите сказать, что церковь боится дискуссии?

— Я хочу сказать, что церковь устанавливает правила. Если эти правила вам не по душе, соберите достаточно голосов и изберите Папу, который их изменит. Если не можете этого, делайте то, что от вас требуют.