Биологической матерью была пятнадцатилетняя девчонка по имени Бриттани — бледная, веснушчатая и слегка толстоватая даже до беременности. Каждым вторым ее словом было «вроде бы» — например, «я вроде бы прибавляю в весе» или «вроде бы скверно, когда по утрам тошнит». Причина, по которой она выбрала нас, заключалась в том, что мы были молодыми, бездетными и выглядели «спокойными» и «спортивными». Мы смотрели сквозь пальцы на дерзость Бриттани. Она знала, что нужно Мелиссе, которую считала бесплодной и потому говорила с ней свысока. Однажды, когда Мелисса вышла из комнаты, я склонился к Бриттани и сказал:

— Это не она, а я.

Впрочем, говоря откровенно, в нашем необъяснимом бесплодии, по всей вероятности, были виноваты мы оба. Но я не говорил это Бриттани.

К условиям, касающимся усыновления, мы оба были чувствительны — особенно Мелисса. Часто небрежно употребленное слово могло глубоко ранить. Например, Бриттани была биологической, а не «настоящей» или «природной» матерью. Мать Энджелины — Мелисса. Точка. Бриттани не «отдала своего ребенка для усыновления» — она поместила его к приемным родителям. Людям свойствен инстинкт совать нос в чужие дела. Я старался не злиться, когда они спрашивали: «Откуда у нее эти черные глаза?» (у меня глаза голубые, а у Мелиссы — зеленые) или «Какие у нее густые и темные волосы!» (мои рыжевато-каштановые, а у Мелиссы — русые). Мы научились отвечать неопределенно: «Это было в семье». Мы не лгали — просто не говорили, в чьей семье.

Конечно, мы могли бы задать побольше вопросов о биологическом отце. Но нас заверили в агентстве, и мы поняли из разговоров Мелиссы с Бриттани, что юноша более не фигурирует на сцене. Бриттани даже называла его не иначе как «поставщик спермы» и говорила, что он игнорирует ее звонки. Она никогда не упоминала, что он уехал из страны, что привело нас к мысли, будто она просто не знает, где он. Бриттани сказала Мелиссе, что он ничего для нее не значит. Она была пьяна, и все произошло на заднем сиденье его машины.