Но наконец профессор умер. Он оставил ей дом, изрядно обветшавший, окруженный конюшнями, маленькими фабриками, зданиями местной администрации, лавками и проектами расширения улиц. В то время Гвендолин была высокой стройной дамой шестидесяти шести лет, чей благородный профиль теперь напоминал щелкунчика, а греческий нос скрючился. Лицо, некогда прекрасное — нежное, белое, с легким румянцем на высоких скулах, — покрылось морщинами. Такую кожу иногда сравнивают с яблоком, долго пролежавшим в тепле. Голубые глаза выцвели и стали серыми, волосы, все еще густые, поседели.

Две женщины постарше, называвшие себя ее подругами, которые красили ногти и волосы и одевались по последней моде, иногда говорили, что мисс Чосер застряла в Викторианской эпохе. Но это показывало лишь то, что они забыли свою молодость, ведь часть одежды Гвендолин покупала в 1936 году, а часть — в 1953-м. У нее было много старомодных платьев, которые будут стоить целое состояние в Ноттинг-Хилле, где это очень модно. Например, то, которое она купила в 1953-м ради доктора Ривза. Но он ушел и женился на другой. По тем временам вещи были прекрасными и хорошо сохранились, поскольку она так ни разу и не надела их. Гвендолин Чосер была живым анахронизмом.

Она совсем не заботилась и о доме. Справедливости ради надо упомянуть, что через год или два после смерти профессора она хотела сделать капитальный ремонт, а кое-где все переоборудовать. Но она всегда принимала решения медленно, а когда наконец решила поискать бригаду, оказалось, что не может себе этого позволить. Поскольку она никогда не платила взносы в Фонд национального страхования и, конечно же, никто не делал взносы за нее, то жила на очень маленькое содержание. Те деньги, что оставил отец, таяли с каждым годом.