— Во вторник он приедет домой, мама.

— Я знаю, родная. Хорошая новость. — Мать улыбнулась, но ее глаза остались, как были, печальными.

— На этот раз все будет хорошо, мама. Я знаю.

— Я тоже так надеюсь, родная.

— Все будет хорошо, мама. Непременно. — Эстер села и взяла руки матери в свои ладони.

— На этот раз он завяжет. Я знаю, что он сдержит слово. Я с ним говорила. Он сказал, что, если может воздерживаться от наркоты в тюрьме, то на воле и подавно сможет. Он сказал, что в этой проклятой тюрьме больше наркоты, чем в любом месте на воле. Он сказал, что ему нетрудно воздерживаться. Заключенные колются прямо в камере, а ему хоть бы что.

— И ты ему веришь?

— Да, мама. А ты?

Мать промолчала, но глаза ее были холодны и неподвижны.

— Ты не хочешь ему верить, мама?

Та вздохнула.

— Конечно, хочу, Эстер. Но он слишком много раз меня обманывал. Ведь он мой единственный сын. Моя кровь и плоть, но он столько лет скрывал от меня, что ворует, а сам воровал и воровал. Столько раз я умоляла его бросить это дело, исправиться. Он надает обещаний, но только я оглянусь — смотрю, он уже что-нибудь стибрил у меня, у своей родной матери. И все только для того, чтобы купить щепоть этого дерьма. — Она как будто выплюнула последнее слово.

Они сидели молча, не глядя друг на друга.

— Старику моему еще бы жить и жить, а он довел его до могилы.

— Мама, — сказала Эстер.

— Не знаю, как это случилось. Он был таким хорошим мальчиком. Всегда был хорошим мальчиком. Не причинял нам никаких неприятностей. Особенно когда был младенцем. Лучше, чем он, младенца я просто не видела. Он почти не плакал. Не капризничал. Но и когда подрос, он был хорошим. Ходил у нас в младших бойскаутах. Ты этого не знала?

Эстер покачала головой.