Камерин налила отцу кофе.

— Что сделают с телом после осмотра?

— Скорее всего, похоронят за казенный счет. Шериф полагает, что это бродяга, так что вряд ли кто-то его заберет. Никому нет дела, что он умер, не говоря уже о том, когда и как это случилось. — Отец умолк, задумавшись. — Что ж это за мир такой, если никто даже не замечает, что одного человека больше нет!

Бабушка щелкнула кнопкой тостера.

— Что посеешь, то и пожнешь, — сказала она. — Давайте поговорим о вещах более приятных, например, о погоде. Прямо лето за окном! Не припомню я, чтобы в это время года стояла такая теплынь. На-ка, внученька, возьми!

Взяв из рук бабушки полную тарелку, Камерин поставила ее на желтую клетчатую салфетку перед отцом. Бабушка обожала желтый цвет, и на кухне он был повсюду.

«Я люблю, чтобы кухня выглядела жизнерадостно, — говорила она. — Кухня — это душа дома». Вот и сегодня на круглом дубовом столе свежие желтые цветы в вазе лениво покачивали головками под солнцем.

Камерин украдкой посмотрела на бабушку — та набирала воду в кастрюлю.

— В чем дело, Камми? — спросил отец.

Камерин недоуменно уставилась на него.

Отец ответил ей пристальным взглядом.

— У тебя странный вид, и ты опять грызешь ногти. — Он предостерегающе помахал пальцем. — Я тебя знаю как облупленную. Ты что-то задумала. Признавайся!

Камерин отдернула руку: она всегда грызла ногти, когда нервничала.

— Ничего я не задумала, — с улыбкой ответила девушка, пожав плечами.

Бабушка сосредоточенно отмывала кастрюлю.

Отец склонился поближе, и Камерин понизила голос:

— Ладно. В общем, у меня есть идея. Я давно над ней думаю, но… Короче, даже если мысль покажется тебе идиотской, выслушай меня до конца, прежде чем сказать «нет».

Отец прожевал кусок гренка.