Опять пауза — три секунды. Воспользовавшись затишьем, я красноречиво замычал и, приподнявшись на локте, со страдальческой гримасой на лице застонал:

— Оооо, Серый… Это я, я… Я проглотил чеере-ено-о-ок… Умереть хочу-у-ууу… Жить невмоготу-у-у-уу… — и рухнул обратно, скукожившись в три погибели.

Что тут началось!

— А-а-а-а-а! — заверещал пидер Григорий фальцетом. — Вот оно! Оно! Как в 54-м году! А-а-а-а! Давай — зайди, зайди! — Это адресовалось попкарю. — Зайди, а он по башке тебя жахнет, переоденется и свалит отседа! Давай, давай…

— Доктора позови, начальник! — орал Смирнов, нешуточно стуча кулаком по кроватной дужке. — Доктора! Кореш умирает!

— Пидер! — завизжал баландер, перекрикивая всех подряд. — Пидер! Ложку сожрал, тварь! Да чтоб она тебе там, блядь ты такая, поперек жопы застряла!

— За лидера ответишь, чмо! — прорычал Смирнов, грузно прыгая со шконки на пол, и метнулся к двери, намереваясь, видимо, вцепиться в глотку баландеру.

Осторожно перевернувшись на другой бок, я активизировал стенания и с любопытством наблюдал за развитием ситуации. Смирнов благополучно схлопотал от корпусного по рукам и принял на грудь пару тарелок с объедками, ловко запущенных через кормушку баландером. С не меньшей ловкостью вернув тарелки обратно, мой корешок взвыл как волк и принялся лупить кулаками по гулко завибрировавшей двери, изрыгая гнуснейшие тирады в адрес врагов. Судя по мощному реву и диким воплям снаружи, психи из общих камер уже давно вошли в возбужденное состояние и всячески поддерживали наше выступление. В общем, имел место безобразный дебош.

Корпусной, надо отдать ему должное, пребывал в растерянности совсем недолго. Похлопав чуток белесыми ресницами на бесновавшегося у кормушки Смирнова, попкарь завопил, как подрезанный: