Еще минут десять я лежал на носилках в приемнике, дожидаясь конвоя, и изображал нечеловеческие страдания для наблюдавших за мной двух вислоносных прапорщиков. Отыскавшийся где-то в объемном чреве СИЗО престарелый фельдшер Игнатьич не счел нужным даже пощупать меня — написав от фонаря направление, он вручил его прибывшему начальнику экстренного караула и наотрез отказался сопровождать меня в клинику.

— Я вам, блядь, не зечара, чтобы в автозаке трястись, — презрительно заявил Игнатьич начкару, когда тот настоятельно потребовал, чтобы больного сопровождал врач. — В кабине ведь не повезешь?

— Не повезу, — согласился начкар — мясистый краснолицый дядька предпенсионного возраста. — Больно ты жирный, вдвоем не поместимся. Да и не положено это…

— Ну а в трюме я вам не ездун, — отрезал Игнатьич. — У вас там воняет…

— Тогда вообще не возьму, — меланхолично пожал плечами начкар. — По уставу не положено — сам ведь знаешь! Вдруг он в дороге окочурится?

Пока они препирались, прошло еще что-то около десяти минут — вынужденный притворяться, я настолько вошел в образ, что сам поверил, будто у меня внутри минимум ятаган — даже колики появились.

Придя наконец к консенсусу, конвой и попкари совместными усилиями выдворили меня на улицу и погрузили в камеру автозака. В ходе этого мероприятия я так натурально стонал и скрючивался, что какой-то впечатлительный сизошник — из молодых, по-видимому — досадливо бросил окольцовывавшему меня начкару:

— Да на хера ты ему браслеты цепляешь?! Он, блядь, щас не то что бежать — дышит через раз!

— Целее будет, — буркнул бывалый начкар. — Видали мы таких больных…