Его звали Римо, и он терпеливо втолковывал своему попутчику, что на самом-то деле вполне жив.

– Да ну? – отзывался попутчик преувеличенно скучающим голосом, уставясь в иллюминатор и гадая, долго ли еще им кружить над лос-анжелесским аэропортом.

– Ей-богу, – без тени юмора подтвердил Римо. – Все думают, что я умер.

У меня даже могила имеется. Юридически говоря – да, умер. Но фактически ничего подобного.

– Вот как? – отсутствующе пробормотал попутчик.

– Случается, люди совершенно не обращают на меня внимания. Вот как ты сейчас. И это меня беспокоит. Серьезно. Это, знаешь ли, форма дискриминации.

Ведь не будь я юридически мертв, стал бы ты пялиться в окно, когда я с тобой разговариваю?

– Не знаю и не хочу знать.

– Мортизм! Вот как это называется. Или смертизм. Как тебе больше нравится. Бывают сексисты, бывают расисты, а ты – мортист. Думаешь, раз там на кладбище в Нью-Джерси установили плиту с моим именем, так можно со мной и не разговаривать? Ошибаешься! У мертвых тоже есть свои права.

– Я и не спорю, – сказал попутчик, которого звали Леон Хискос-младший.

Это был непринужденных манер, с мягким взором голубых глаз и пышными пшеничными волосами молодой человек в полотняном пиджаке от Версаче, без галстука. Сидел он себе в салоне для курящих «Боинга-727», никого не трогал, как вдруг – здрасьте! – подходит к нему этот худощавый тип с непропорционально широкими запястьями, плюхается в соседнее кресло и сообщает, что зовут его Римо Уильямс, но говорить об этом никому нельзя, потому что юридически он, видите ли, покойник. Хискос с первого взгляда решил, что у этого Римо – шпаны-шпаной в солдатских брюках и черной футболке – не все дома, и отвернулся к окну, но недоумок этот как сел, так пошел трепаться и никак не угомонится.