Когда он подошел к грузовику, то охраны там не оказалось, и приободренный этим, он устроился рядом с водителем вместо того, чтобы карабкаться в кузов. Водитель ничего не сказал, а быстро развернулся и с ревом выкатил из дока.

Двадцать пять минут спустя он был на борту обычного транспортного самолета; единственный пассажир среди груды клади без ярлыков. Шум стоял ужасный, сидеть было негде, да вдобавок и холодно. Он скрючился на резиновом спущенном спасательном плоту, заткнул в уши концы грязного носового платка и попытался немного поспать. В полудреме он подумал: и к чему такие хлопоты, пристрелили бы прямо в доке.

Все было кончено. Тринадцать лет, включая учебу в училище, учения, службу в море, почти все время на подлодках, и вот финиш. Ему пора было бы уже переходить на более современную подлодку, например, класса «Танго», да и очередное звание получить. Слишком долго он торчит на этой ступени. Худшее, что может случиться, это смерть. Но теперь, когда было потрачено столько сил на транспортировку его в Ленинград, такой исход казался уже маловероятным. Но все же лучшее, на что он может надеяться, это скорый воинский суд с каким-нибудь обвинением, понижение в звании и перевод в глухомань. Видимо, во Владивосток, шесть тысяч миль медленной скоростью, и до конца службы — офицер по погрузкам в доках. И быть ему самым старым лейтенантом в истории советского военно-морского флота. И он уснул, слишком измотанный, чтобы переживать.

Гельдер проснулся от того, что самолет плюхнулся на посадочную полосу. Чертов салага-пилот, подумал он. И немедленно вновь уснул и не просыпался, пока его не пробрал еще более холодный воздух, а чей-то голос без особого почтения выкрикнул его имя. Сержант КГБ в дверях самолета подзывал его взмахом руки, и когда смолкли моторы, голос его зазвучал неожиданно громко. Гельдер, окоченевший, сполз по стальному трапу и потащился за этим военным к огромному зданию. Было темно, и слегка моросило. Гельдер посмотрел на часы — только что перевалило за полночь.