Из кухни вернулись мои родители. Они там мыли посуду. Мама и отчим. Я всегда звала отчима папой, но теперь я поняла: он мне все-таки отчим. И завтра утром, когда он со мной поздоровается, я ему так и скажу: "Здравствуй, отчим!" Или: "Здравствуй, Николай Иванович". Не папа, а Николай Иванович. Я ему этого никогда не прощу. Никогда!..

Мама заглянула в мою комнату, прислушалась. У нас однокомнатная малометражная квартира, а для меня комнату сделали, отгородив угол двумя шкафами - платяным и книжным. Здесь помещаются только моя кровать и тумбочка, уроки я делаю за столиком, который стоит возле окна.

- Она уже спит, - сказала мама шепотом и задернула занавеску между шкафами и стенкой так, чтобы на меня не падал свет. - И незачем из этого устраивать трагедию. Она уже большая девочка, и ничего с ней не случится...

- С нами случится, - сказал папа. - Уже случилось. Со мной. Я никогда себе не прощу, что ударил девочку. Ни себе, ни тебе. Ты в этом виновата.

- Еще бы, - сказала мама и неприятно, ненатурально засмеялась, как смеется она всегда, когда собирается заплакать. - Если бы это была твоя родная дочь, ты бы ее уже давно побил. И не так. Но ты к ней относишься, как к чужой. Ты ее пальцем никогда не тронул, голоса не повысил. Только и слышно: Оленьке то, Оленьке се. А она совсем от рук отбилась.

- О боже мой! - сказал папа, и я вдруг подумала, что это не мама, а он может сейчас заплакать. - В жизни мне не было так гадко и стыдно, так стыдно и гадко, как сейчас. Ведь я люблю ее. Понимаешь: люблю. И ничего плохого в ней не вижу. И я ударил ее в день ее рождения!..

В самом деле, сегодня день моего рождения. Сегодня, 21 октября, мне исполнилось тринадцать лет. И я тихонько, беззвучно заплакала.

Странно, но этот день моего рождения и начался и закончился слезами.