С обитых шелком стен из позолоченных рам на них смотрели портреты киновампиров. Едва слышные за гулом множества голосов и взрывами пьяного Хохота, лились звуки органа, исполнявшего страстную Токкату и футу Баха. Ему нравилось наблюдать столь жизнерадостные картины человеческого бытия. Он любил даже застарелый запах пива и вина, застоявшегося сигаретного дыма. Он проталкивался к выходу и с удовольствием ощущал прикосновения мягких и душистых человеческих тел. Наибольшую радость доставлял ему тот факт, что никто не обращал на него ни малейшего внимания.

Наконец он вышел на Кастро-стрит, по которой в этот ранний вечерний час гуляло множество людей, и с удовольствием вдохнул влажный воздух. В небе по-прежнему сиял серебряный свет. Люди спешили укрыться от косых струй дождя, но вынуждены были останавливаться на перекрестках в ожидании, пока сменятся огни за выпуклыми стеклами светофоров и позволят им мчаться дальше.

Рев моторов проносящихся по улице автомобилей и шелест шин по мокрому асфальту перекрывал голос Лестата, оглушительно звучавший из динамиков, расположенных возле входа в музыкальный магазин:

В своих снах я продолжаю держать ее

в своих объятиях,

Ангела, возлюбленную, мать.

В своих снах я целую ее губы,

Моей госпожи, моей музы, моей дочери.

Она подарила мне жизнь,

А я подарил ей смерть —

Моей прекрасной маркизе.

И мы пошли с нею по Пути Дьявола —

Двое сирот, рука об руку.

Слышит ли она сегодня мои песни

О ларях и царицах, о древних истинах?

О нарушенных клятвах и о моей печали?

Или она идет сейчас по далекой тропе,

Такой далекой, что мои песни не

достигают ее слуха?

Вернись ко мне, моя Габриэль,

Моя прекрасная маркиза!

Замок на холме давно разрушен,

Деревня скрылась под снегами,