Его люди разбили бивак у самого кратера в тени Кладбищенской гряды. На их нарочито невинных физиономиях играли отблески огней потрескивающих лагерных костров.

На гармошке наяривал Прайс. Закрыв глаза, он самозабвенно выдувал мелодию и, казалось, не слышал ничего, кроме голосов своих компаньонов.

Года текли неспешно, о, Лорена,

Я позабуду их неясные черты,

Я им скажу: «Усните, годы!»

Пусть спят и не тревожат

память прошлых гроз.

– Всем кру-угом!

Молодые люди вскочили на ноги. Лишь капрал Прайс, душа которого витала где-то в небесах, не сдвинулся с места.

Полковник Хазард обрушился на капрала подобно молнии: выхватив из его трепетных пальцев визгливый инструмент, он одним рывком могучей руки поднял Прайса с камня.

– Смирно, ты, безмозглая шавка!

– Полковник Хазард... Прошу прощения, сэр...

– Молчать!

Прайс тотчас проглотил застрявший в горле комок и выпрямил свое тучное тело, став по стойке «смирно».

– Но, сэр... – запинаясь, пробормотал кто-то из бойцов, – мы ведь только пели...

Хазард повернулся к говорившему.

– Стоунволл

– Так точно, сэр, – промямлили нестройные голоса.

– А ну-ка спойте песню, которую мне хочется услышать! – отрывисто произнес полковник.

– Так точно, сэр! – хором взревели бойцы Шестой виргинской пехотной роты выходного дня.

– Вот этот припев куда более приличествует солдату, – заметил Хазард, смягчаясь. Ему вовсе не хотелось читать своим людям нотации, но до сражения оставались считанные часы. Ответственность за исход битвы тяжелой ношей лежала на плечах Шестой роты, и полковник нимало не сомневался в том, что его ребятам суждена полная и окончательная победа.

– Принесите кофе и сухарей! – распорядился он.

– Сегодня нам прислали уж очень сухие сухари, – пожаловался капрал. – Сдается мне, снабженцы малость перестарались.

– Тогда тащите котел, и мы размочим хлеб в беконном жиру, – велел Хазард.