— Ты был ещё мал. Да и что это изменило бы? Не о том сейчас речь. Подумай, как важно для гитлеровцев захватить дочь Рогачева! Как страшно они могут ему отомстить! И как я посмотрю Рогачеву в глаза, если он придёт сюда и спросит: «Как же вы дочь мою не уберегли?»

— Нельзя, — сказал Коля, — нельзя, дедушка. Как это так — не уберегли! Обязательно убережём. Да и кто узнает? Здесь же нет людей. Я знаю такие места, что никто не отыщет.

Он огляделся. Со всех сторон к ним подходил лес. Тянулись чёрные тени от деревьев, изгибались белые ветки берёз. Вышла луна, и в призрачном её свете ветки казались руками, а стволы — туловищами странных лесных уродов.

— Здесь, в лесу, нет фашистов, — неуверенно сказал мальчик, — здесь никто не может узнать.

Дед, понизив голос, ответил:

— Узнали, Коля! Не знаю, как, но узнали.

— Почему ты думаешь? — спросил Коля.

— Сегодня ко мне пришёл человек. Он был одет крестьянином, но он не крестьянин. Он разговаривает по-городскому, и мешок у него завязан не так, как крестьяне завязывают мешки. Он принял меня за сторожа. Странный человек — невысокий, с добродушным, слишком добродушным лицом, без левой руки.

— Зачем же он приходил? — шёпотом спросил Коля.

— Он спрашивал про девочку, которая живёт у Соломина, — шёпотом ответил старик.

— Что ты ему сказал?

— Я сказал, что Соломин с детьми ушёл на рыбалку, на озеро. Я услал его за двадцать километров. Двадцать километров туда и двадцать обратно — завтра к вечеру он будет здесь.

— Что же делать?

— Завтра к вечеру ты и Лена будете далеко отсюда.

— А ты?

Дед помолчал; усталое было у него лицо.

— Я останусь, — сказал он. — Ты знаешь, я не могу ходить. Я вам буду только помехой. Ты уже большой мальчик, Коля. Я думаю, ты знаешь не меньше городского школьника. Кроме того, ты три года провёл в лесу. Ты не трус, и сообразительности у тебя хватит. Ты не боишься?