– Давай-ка лучше отвезем тебя в больницу, – предложила она.

– Ты что, не можешь сама перевязать? – спросил он, голос звучал уже не так злобно.

– Конечно, могу. У меня и чистый бинт есть. Идем…

– Нет, – ответил он и покачал головой, лицо сохраняло все тот же пепельно-серый оттенок. – Мне кажется, стоит только сделать шаг – и я грохнусь в обморок.

– Тогда оставайся здесь, – успокоила она его. – Все будет хорошо!

Не найдя бинта в шкафчике ванной комнаты, она выхватила несколько чистых носовых платков из его комода и бросилась наверх. Он стоял, прислонившись к стене, лицо его блестело от пота. Наверное, он наступил в кровавый след на полу, она почувствовала, как сильно в комнате пахнет кровью.

Уговаривая и утешая его тем, что от двухдюймового пореза еще никто на свете не умирал, она перевязала ему руку платком, стянула потуже и держала какое-то время, затем свела его, дрожащего, как осиновый лист, вниз по ступенькам, потихоньку, шаг за шагом, словно ребенка, а затем вывела на улицу, к машине.

В больнице им пришлось прождать целый час в очереди таких же, как он, легкораненых, прежде чем его наконец принял хирург и рану зашили. Вспоминая позднее об этом инциденте, она никак не могла решить, что насмешило ее больше: его испуг и слабость или же поток благодарностей, которые он излил на нее, когда все закончилось. Уловив в его голосе неискренность, она сказала, что благодарности его ей не нужны, и не солгала.

Она ничем не хотела от него, абсолютно ничем, разве только чтоб он исчез из ее жизни раз и навсегда.

– Это ты вымыл пол в сырой комнате? – спросила она на следующий день.

Они стали называть комнату «сырой» с того самого первом воскресенья, хотя при более внимательном рассмотрении никаких признаков сырости или гниения не удалось отыскать нигде – ни на потолке, ни на стенах, ни на досках полз.

Рори поднял глаза от журнала. Под глазами били серые мешки. Плохо спал, объяснил он ей. Порезал палец, и ему всю ночь снились разные кошмары. Она же, напротив, спала как младенец.