Ролло побрел назад к машине. На лужи он уже не обращал внимания. Физик уже выезжал, когда пожилая женщина остановила его, постучав по стеклу. Лицо у нее было такое, будто его в темноте лепили. Ролло опустил стекло: – Слушаю вас.

– А все цветы, молодой человек. Говорила я им: никаких цветов, никаких растений. Правила есть правила. Взяли и принесли цветы. Говорила же: никаких цветов.

– Ах-ах. Да что вы говорите.. – Ролло отъехал.

Ролло надо было вернуться к ритуальным службам. Он – вроде ответственного, так, кажется? Он миновал пораненное дерево (до раны никому нет дела) и запарковался в конце ряда частных машин – у служебных автомобилей свое место стоянки: отгорожено веревкой. Там стояли длиннющий "кадиллак" мэра, красно-белая пожарная Маршала и фургончик Гилдера. Последние две – пустые, а вот про машину мэра ничего нельзя сказать: темно-синие стекла. Родственники собрались в две кучки: справа – католики, все в черной униформе, слева – протестанты, в черном, сером и темно-синем. Обе поминальные службы – Ролло взглянул на часы – должны начаться минут через десять: одновременно. Чье-либо первенство недопустимо. Ролло открыл дверцу машины и застыл в нерешительности, с ногой на весу. Старушка стояла на краю ямы. Она вглядывалась в глубину, кулаки на бедрах, локти торчат в стороны. Ни дать ни взять птеродактиль, собирающийся взлететь. Голова повисла между приподнятыми плечами и медленно раскачивается из стороны в сторону на складчатой шее. Наконец старуха подняла голову и потрясла поднятыми кулаками, пригрозив небу и богам неприятностями. Она отошла. Резиновые боты под подолом черного из грубой ткани платья, вылезающего дюймов на шесть из-под коричневого плаща.