Твою мать! Ать! Долбить-ковырять! — Лаборант стянул покрывало шторки, откашлялся, отплевался и высморкался на пол при помощи левой руки. Только после этого он уставился на решётку, выхваченную из стены скрюченными пальцами правой.

И на яркую белую причину случившегося полёта с кресла на пол.

Очки с диоптриями, недавно опять вошедшие в моду, свалились при падении. Теперь они находились не на носу лаборанта, а под каким-то из многочисленных приборных шкафов. Сидя на полу, слетевший с кресла парень близоруко щурился. Он пытался разглядеть, что за хрень изгадила ему душевный пивной настрой в самом конце рабочего дня.

А хрень и вправду была именно хренью. На взгляд нельзя было даже примерно определить её принадлежность к каким-либо минералам, ископаемым или композитным материалам. На вид — морская галька, этакий крупный окатыш девственно-белого цвета с льдистыми вкраплениями. Они бриллиантово посвёркивали в тусклом мерцании ламп якобы дневного освещения.

Причём возникало впечатление, что свечение это было не отражённым, а шло изнутри штуковины, непонятно каким способом угодившей в вентиляцию. И если бы очки лаборанта остались на переносице, то впечатление переросло бы в уверенность. Он заметил бы едва различимую ауру. Сгусток породы окутывал идущий изнутри свет, и в нём преломлялся свет из внешних источников. Как будто подарочек, доставленный по трубам, предварительно был раскалён на огне.

— Что случилось? Я про твою маму аж в конце коридора услышал!

Вслед за дверным скрипом в помещение ввалился Петрович. Более чем «навеселе», по своему обыкновению.

Его синяя роба, покрытая разноцветными пятнами неизвестного происхождения, и засаленные чёрные нарукавники вынуждали некоторых учёных смущённо отводить взгляды от нынешнего завскладом «образцов и особей». Кое-кто ещё помнил блистательное прошлое этого человека. Профессор, членкор, без пяти минут академик, он превратился в алкоголика предпенсионного возраста.