Он очень давно голодает, ему не дают мяса и вообще ничего не дают. Хенсхен Лаке потребовал деньги за борьбу, но нам ничего не заплатили. Это было подло с их стороны, хотя ведь и я тоже не боролась по-настоящему. И медведь мог бы меня съесть, но он этого не сделал. Мне так жалко стало грустного медведя, что я заплакала. Хенсхена Лакса до слез возмутила несправедливость – швейневальдовские дети смотрели на нас и не плакали. Мы стояли на поляне и промочили ноги в траве. Было уже поздно, дома нас ждал скандал. Тут к нам подошел раненый солдат-отпускник, который был на представлении в цирке, и подарил мне одну марку.

Мы так обрадовались этой марке, что решили не связываться больше с императором, раз он сам неспособен узнать всю правду. Мы решили купить для бедного медведя искусственного меду, он наверняка его любит. А потом пойти на «Золотой угол» покачаться на качелях – все выше и выше, до самых туч. Лучше этого нет ничего на свете!

Когда мы вернулись домой, взрослые уже все знали про медведя. Мама обняла меня. Пришел господин Клейнерц и сказал, что просто удивительно, черт возьми, как это вообще еще на земле существуют дети и почему человечество давным-давно не вымерло, если только подумать о тех опасностях, которым мы, то есть Хенсхен Лаке и я, подвергаемся. «Господин Клейнерц, пожалуйста, не чертыхайтесь в присутствии этих ужасных детей», – сказала тетя Милли,

Отец пошел с нами к медведю, мы хотели отнести ему искусственного меда. Но медведь уже умер. Ему не давали мяса, – в этом виновата война. Мне хочется, чтобы был мир, мне хочется, чтобы медведь был жив. Я хочу, чтобы медведь жил.

МНЕ СТРАШНО

Если вы думаете, что у детей нет забот, то это глупо. Взрослые всегда говорят: «Ах, какая чудесная пора это беззаботное детство, как жаль, что оно никогда не возвратится!» Но у ребенка наверняка гораздо больше забот, чем у взрослого.

Я все время живу в страхе. Если маму из-за моего плохого поведения опять вызовут в школу, то все кончится очень плохо.