— Будь ты красив хотя бы вполовину от того, что мнишь о себе, ты бы и правда затмил солнце.

— Вот видишь, никто не может со мной сравниться!

— Слышал бы тебя Аполлон.

— Да, он довольно миловиден, — надменно вскинул голову Гермес, — но такой зануда!

— Лучше бы следующая твоя реплика имела отношение к новости, которую ты принес, — заметила Афина, наклонившись к брату и приставив к его груди меч. — Не зли меня, а иначе… Надеюсь, ты уже догадываешься о последствиях.

Посланник богов взглянул на клинок, упиравшийся ему между ребер, потом в немигающие серые глаза богини-воительницы, выпрямился, с подчеркнутым достоинством поправил хламиду и звонко проговорил:

— Речь идет о твоем любимчике.

— О Кратосе? — нахмурилась Афина. Зевс обещал ей самолично приглядывать за спартанцем, а когда придет время — за его памятником. — Что с ним?

— Вообще-то я думал, ты знаешь, принимая во внимание, сколько он для тебя сделал и как ты иногда о нем печешься…

— Гермес!

— Сейчас-сейчас! — Бог слегка вздрогнул. — Вот свидетельство.

Он взмахнул кадуцеем, и в воздухе между ними появилось изображение: необычайно высокая гора, на ее вершине — совершенно отвесный утес, нависший над неспокойными водами Эгейского моря; на краю утеса стоит Кратос и, кажется, что-то говорит, хотя вокруг никого.

— Твой любимец выбрал опасную тропу для прогулок. Она приведет в Аид.

Афина почувствовала, что бледнеет.

— Он хочет лишить себя жизни?

— Похоже на то.

— Он не посмеет!

Непокорный смертный! И куда только смотрит Зевс? Уж точно не на Кратоса. «А может, — вдруг подумалось ей, — отец сказал лишь, что будет поглядывать на спартанца время от времени, а вовсе не приглядывать за ним? Это полностью меняет дело».

Пока Афина рассуждала, как такое могло случиться, Кратос подался вперед, занес ногу над пропастью… и упал. Просто упал. Ни борьбы, ни крика. Ни мольбы о помощи. Он летел головой вниз прямо на камни, навстречу гибели, а его лицо выражало полное спокойствие.