своему взору — почтительное или презрительное, что прямо зависело от благосостояния пришельца, — воззрился на закопченный светильник, стоящий посередине стола (надо заметить, что Ши Шелам был довольно высокого мнения о собственном взгляде — почему-то ему казалось, что он огненный и величественный, тогда как на самом деле он мало чем отличался от моргания бедного затравленного кролика; в общем, Конану он потом объяснил так, что будто бы не хотел смущать гостя, потому и смотрел на светильник).

Пришелец покашлял, пофыркал, поерзал на твердом и шершавом основании табурета широким задом своим, но внимания хозяина не дождался. Тот упорно глазел на светильник, словно желал просверлить в нем дырку, и молчал как рыба. Гость вздохнул и тоже замкнулся, то ли от природной застенчивости, то ли из обыкновенного упрямства, — вот, мол, коли ты рот на замке держишь, так и я назло тебе буду сидеть тут и ни звука не издам.

Проведя таким образом некоторое время, оба несколько пришли в себя и расслабились, то есть Ши Шелам пару раз мигнул, а гость широко зевнул и даже произнес два слова — Ши не разобрал, какие именно. Впрочем, пришелец не преминул повторить:

— Жарко нынче…

Ши насторожился. Сверля светильник взглядом, он напряженно размышлял: что могут обозначать эти странные слова? Уж не намек ли на прошлые делишки и скорую за них расплату? Поскольку совесть его отнюдь не была кристально чистой, он порядком испугался. Ему и в голову не пришло, что слова могут обозначать то, что обозначают, то есть состояние погоды на сей момент, ибо на улице действительно было довольно жарко.

Расфуфыренный нищий тем временем, видя, что хозяин конуры никак не реагирует на его замечание, тяжко вздохнул. Ему уже приходилось иметь дело с умалишенными, и он отлично знал, как непросто порой с ними договориться. Похоже, этот парень был как раз из таких. Тем не менее он решил не сдаваться.

— Вижу ли перед собою Ши Шелама по прозвищу Ловкач? — спросил он голосом богатого человека.