— Боишься?
— Опасаюсь. Я его убью, а ты вывернешься чистеньким.
— Кто мне поверит?
— Поверят. Ты дашь клятву в храме. Ведь дашь, правда?
— Я и так дам клятву. Думаешь, побоюсь?
— Так тебя боги накажут.
— Ладно. Будь по-твоему.
Атрей встал на колени.
— Сердце.
— Горло.
— Договорились.
— Тело бросим в колодец?
— Да.
Игла вонзилась в грудь малыша, легко скользнув меж ребрами. Клюв разорвал жертве глотку. Это было в характере братьев. Фиест полагал себя человеком тонким, можно сказать, изысканным, и лишней крови не любил. Будь его воля, он сражал бы врагов цветком лилии. Атрей же считал, что настоящий мужчина ест мясо сырым, а вопль насилуемой девственницы слаще вздохов любовницы. Впрочем, Золотому Жеребенку не было дела до разницы во взглядах Пелопидов. Он ушел во тьму Аида счастливым — из сна в сон.
Далеко в горах закричала нимфа Аксиоха.
Матери нутром чуют.
3
— Так прямо и зарезали? — Сфенел скорчил недоверчивую гримасу. Игра теней превратила лицо младшего Персеида в глиняную маску. Такую мог бы слепить ваятель, пьяный до изумления. — А на базаре врали, что ублюдка задушили. Войлоком.
— С каких пор басилей Тиринфа доверяет сплетням? — Электрион прищурился, словно сидел не в сумрачном мегароне, а на холме в знойный полдень. Слова брата про ублюдка пришлись ему не по сердцу. Микенский ванакт и сам имел внебрачного сына — правда, не от нимфы, а от фригийской рабыни — которого признал и держал во дворце, как законного. — Что стряслось в Писе, ведомо лишь богам. Хочешь, отправлю посольство к Дельфы? Закажем оракул…
— Оракул? — возмутился Сфенел. — Это ж два-три месяца…
— Вот-вот. А время не ждет.
— Пелопс в гневе: он потерял сына. Любимого сына. Глупо подбрасывать дрова в костер его ярости. Выдадим ему убийц — и пусть судит их сам. Это его сыновья и его право. Никто не станет пенять нам, что мы отказали в приюте братоубийцам.