Отвернувшись, Гунлаки вгляделся в сторону противоположного берега, где виднелись развалины деревни. Поваленные остовы хлевов и хижин, закопченные в пламени, теперь покрывал снег. Развалины выглядели безмолвными и холодными. Они напомнили Гунлаки о том, как однажды зимой на опушке леса он видел поваленные деревья. Снег медленно засыпал деревню, оседая на земле и исчезая на поверхности реки.

Гунлаки вновь вспомнил о той женщине. Ей уже развязали руки и согнали с плота на берег. Женщина чуть не упала, поскользнувшись в грязи. Воин ударил ее, и она закричала от боли, барахтаясь на коленях на топком берегу. Женщина казалась ошеломленной; должно быть, она старалась понять, что с ней произошло. Ее пинком подняли на ноги и потащили к повозке, накидывая на шею веревку. Женщина оглянулась на Гунлаки, пока ее привязывали к задку повозки. Ее ноги были перепачканы илом. Гунлаки отвернулся.

Большая льдина медленно проплыла по реке, неторопливо поворачиваясь. Неподалеку, у берега, прибившись к связке мерзлого тростника, колыхался труп убитого в воде пленника. Следом за льдиной плыл ствол поваленного дерева; всадник с берега оттолкнул его копьем подальше от плота. Неподалеку от Гунлаки вскрикнула какая-то женщина — другая, не та, на которую он смотрел. Вероятно, ее ударили хлыстом — обычная мера наказания для коней, собак и женщин. Гунлаки размышлял, сколько женщин останутся в живых к тому времени, как колонна вернется в деревню. Его мысли переключились на других женщин — тех, о которых Гунлаки редко слышал, нежных женщин цивилизованных миров. Такие бы точно не перенесли тягот походной жизни. Интересно, для чего нужны слабые женщины, гадал Гунлаки. Он представил, как эти женщины спешат за колонной — босые, связанные, в шелковых одеждах и украшениях. Да, все эти увешанные ожерельями, браслетами существа с нежной плотью, отмеченной клеймом рабства, тоже для чего-нибудь годятся.