— Увы, это было невозможно, поверьте мне.

— М-да, придется им выбирать нового президента, — прокурор даже улыбнулся, и я понял, что он совсем не сожалеет о смерти магната. Как и я. — Хорошо, что у вас вообще что-то получилось.

— Верно. Я все сделал, как обещал. Так что имейте меня в виду, если еще когда-нибудь возникнет надобность.

— Обязательно, мистер… — я так и не назвал ему свое имя, и не собирался делать этого и в дальнейшем.

— Как он ведет себя в тюрьме? Hе слишком буйствует?

— Вы знаете, нет. Хотя первый день действительно кидался на стены и проклинал на все лады какого-то «Джека-хранителя». Hе знаете, кого он имел в виду?

— Понятия не имею.

— Hу и черт с ним. Скажите все-таки, как вам это удалось?

— Пустяки. Всего лишь разбередил одну старую рану. Вы знаете, прокурор, что самое страшное для человека?

— Смерть, наверное.

— Hу, это само собой. Hо я вам скажу так: самое страшное — это когда человек достигает своей единственной цели.

— Хм… Интересная точка зрения.

— Поверьте мне на слово — больше в этой истории не было абсолютно ничего интересного.

И я был прав. Вряд ли прокурору было бы интересно узнать, что несколько дней назад один из моих людей чудом разыскал и купил шкатулку и бусы с буквой «М», чтобы тут же продать их другому «нужному» человеку. И уж тем более ему было ничуть не интересно, что, а вернее кто был причиной столь неприятного для меня отрицательного состояния баланса.

Когда Керриган ушел, я произвел на компьютере кое-какие подсчеты, в результате которых одно пятизначное число сменилось другим — но на этот раз среди его знаков не было минуса.

* * *

— У вас есть три минуты, мистер… э-э… — сказал надзиратель, пропуская меня вовнутрь камеры — камеры смертников.

— Могу вас заверить — этого более чем достаточно.