Мне никогда особенно не нравилась собственная внешность. Наверное, когда я была совсем маленькая, все было иначе. Помню, как мама расчесывала мои буйные кудряшки на два пучка, перевязывала их яркими ленточками, один день — красными, другой — зелеными. "Ты такая хорошенькая, Элли", — говорила она, и я действительно чувствовала, что я хорошенькая. Может быть, я даже и была хорошенькой в своих полотняных брючках, полосатых футболочках и ярких башмачках под цвет ленточек. Я была толстенькая, уютненькая, только и всего. Определенно, я была хорошенькая, с удачной прической, с большими темными глазами и ямочками на щеках.

А потом мама умерла. Все изменилось. И я тоже изменилась. Я все время чувствовала такую пустоту, из-за этого я постоянно ела и не могла остановиться: пончики и сдобные булочки, шоколадки и карамельки. Чем кислее было у меня настроение, тем больше мне было необходимо набивать себя сладостями. И вот я страшно растолстела, а потом папа обратил внимание, что я все время щурюсь, когда читаю, и мне пришлось носить очки, и Анна, моя мачеха, стала наряжать меня в традиционные наряды для девочек, в которых я выглядела точно поросенок в праздничном платьице.

Я все это знала, но каким-то образом внутри я оставалась прежней. Я все еще держалась, как хорошенькая. Девочкам в школе я по-прежнему нравилась. Они считали меня смешной, веселой. Они хотели со мной дружить. Даже в Андерсеновской средней школе я нашла свое место. Я не была самой популярной девочкой в классе, не была самой умной, не была самой стильной и модной. Я ни в чем не была лучшей, если не считать рисования. Но все-таки я была нормальной девчонкой. Я не была зубрилой, не была дешевкой, не была младенцем, не была прыщавой, не была жирной. Не была по-настоящему жирной, как бедная Элисон Смит из нашего класса — девяносто килограммов, не меньше, ковыляет по коридору медленно, словно бредет по шею в воде, глаза едва поблескивают, утонув в подушках щек.