Выжить.

Артём принял белую эмалированную кружку, в которой плескался их, собственный, станционный чай. Был это, конечно, никакой не чай, а настойка из сушёных грибов, с добавками, потому что настоящего чая всего-то и оставалось – ничего, его и экономили, и пили только по большим праздникам, да и цена ему была в десятки раз выше, чем их грибной настойке. А всё-таки и своё варево у них на станции любили, и гордились им, и называли «чай». Чужаки, правда, с непривычки сначала отплёвывались, но потом ничего, привыкали. И даже за пределами станции пошла об их чае слава – и челноки двинулись к ним, сначала - рискуя собственными шкурами, поодиночке. Но чай их пошёл влёт по всей линии, и даже Ганза им заинтересовалась, и потянулись на ВДНХ большие караваны, за их волшебной настойкой. И деньги к ним потекли. А где деньги – там и оружие, там и дрова, и витамины. Там и жизнь. И с тех пор, как на ВДНХ стали делать этот самый чай, их станция и начала крепчать, стали перебираться сюда настоящие, хозяйственные люди с окрестных станций и перегонов, и пришло процветание. Свиньями своими на ВДНХ тоже очень гордились и рассказывали легенды, что именно отсюда они и попали в метро – когда ещё в самом начале какие-то смельчаки добрались до полуразрушенного павильона «Свиноводство» на самой Выставке и пригнали на станцию животных.

- Слышь, Артём! Как у Сухого дела-то? – спросил Андрей, прихлёбывая чай маленькими осторожными глотками и усердно дуя на него.

- У дяди Саши? Всё хорошо у него. Вот, вернулся недавно из похода по линии с нашими. С экспедицией. Да вы знаете, наверное.

Андрей был на добрых пятнадцать лет старше Артёма. Он был, вообще-то, разведчиком, и редко когда стоял в дозоре ближе пятисотого метра, да и то – командиром кордона. Вот поставили его на трёхсот пятидесятый метр, в прикрытие, а тянуло всё-таки его куда вглубь, и первым же предлогом, первой ложной тревогой воспользовался, чтобы поближе подобраться к темноте, поближе к тайне.