Пытаюсь отбиться, но противник явно сильнее. Ах ты, фашистская сволочь… Впившееся в ляжку сквозь кожу лосин что-то острое побуждает к действию — очень не хочется помирать раненному в задницу. Тыкаю обоими указательными пальцами туда, где по блеску угадываются глаза… Правым попал, да так, что на лицо плеснуло липким и горячим. И уже можно освободиться, вздохнуть и встать хотя бы на четвереньки.

Еще залп! Пули хлестнули по окнам, и поднявший шторы холодный мартовский ветер задул свечи. Дым, впрочем, тоже развеял, что стало заметно после того, как внесли несколько зажженных факелов. А стреляют-то солдатики хреново — из десятка заговорщиков лежат лишь пятеро, причем троих могу с гордостью записать на свой счет. Поднимаюсь с колен, пока никто не обратил внимания на пикантную позу, и стараюсь принять величественный вид.

— Поручик, тебе тоже не спится? Согласись, в этой ночи есть какая-то томность.

Сказать, что Бенкендорф выглядел удивленным, — ничего не сказать. Не удивленным, скорее, стукнутым пыльным мешком по голове. И лицо являло сложную гамму чувств, а чо, как настоящий буржуи, я теперь и в фортепьянах разбираюсь, — от облегчения при обнаружении меня живым и здоровым до некоторого разочарования. Неужели он огорчился невозможностью свершить праведную месть за невинно убиенного государя?

— Ваше Императорское Величество!

Возгласу поручика вторит звон. Звон оружия, брошенного заговорщиками на пол. Виктория? Да, она, но только с тыльной стороны, с той, где спина теряет свое благородное название. Так что рано еще праздновать, вот кое-что сделаем, и уж тогда…

— Солдаты! Братцы! Орлы! — Гренадеры вытянулись по стойке «смирно», хотя, казалось, более некуда. — Да, орлы! Но не солдаты-победители… Почему на поле боя оставлен враг, не желающий сдаваться?