В самом деле, это был Ванг, мой слуга-китаец, смешной, но верный малый, которого я добыл когда-то в Маньчжурии.

Мысль о пожаре мелькнула в моей голове. Поспешно отворив дверь, я спросил:

— Где горит?

— Везде, — ответил китаец, широко раскрытые глаза которого выражали безумный ужас. Я бросился к окну, отдернул занавеску и с ужасом отшатнулся. Город пылал! Дворцы, отели, музеи, рынки, даже суда на канале превратились в ряды костров.

— Как же мог город загореться одновременно в разных местах? — воскликнул я. — Значит, это поджог?

— Это, муссо, конференция наделала.

— Как? Что? Что ты мелешь? При чем тут конференция?

— Да, муссо, конференция, — настаивал Ванг, помогая мне одеваться. — От нее вышел война.

— Война? Какая война? Ты с ума сошел, бедняга? Но в эту минуту задребезжал звонок телефона. Я ответил, и гулкий голос — в котором я узнал голос одного из моих четырех помощников-репортеров — раздался с потолка, где помещалась вибрирующая пластинка мегафона, заменившего прежнее приспособление.

— Это вы, патрон?

— Да, — ответил я, — узнаю ваш голос, Пижон. А где же Малаваль, Жувен, Коке?

— Собирают справки. Я забежал поговорить с вами по телефону.

— Хорошо сделали. Я совершенно как в лесу! Что такое происходит?.. Кстати, посмотрите, действует ли телефотограф?

— Действует, в исправности… Вот — видите ли меня, патрон? — На телефотографической пластинке появилось несколько женственное лицо Пижона.

— Вижу… Как вы бледны, однако, голубчик!

— Еще бы! Вокруг меня все в огне.

— Да где вы находитесь?

— В бюро секретариата, во Дворце Мира.

— Объясните же мне, в чем дело? Кто поджег город? Ванг твердит о какой-то войне.

— Война и есть… Да, ведь вы ушли раньше и не видели сцену за шербетом. Впрочем, сам дьявол не разберет, как она собственно произошла. Во всяком случае, что-то вздорное, ребяческое, из-за вопроса о том, кому первому подносить шербет. Германский посланник, князь Лихтенталь-Шварценберг, обиделся и сказал какую-то резкость, на которую английский посол сэр Гарви Ньюгоуз ответил в том же тоне.