- Да токмо бают Оксеншерна, свейский регент ужо с ляхами свой договор имеет. Так ли, Иван Тарасьевич? - царь внимательно посмотрел на думного дьяка Грамотина, начальника Посольского приказа.
- Истинно так, государь! Добрые люди донесли о сём, - склонился дьяк.
- И что же нам делать?
- Надобно говорить со свеями, иного не мочно учинять. Ежели мы дадим лучшие условия для войны с Польшей, то...
- Тут подарки нужны, а рухляди мягкой мало дают! - резко оборвал Грамотина царь и повернулся к Борису Михайловичу Лыкову, ведавшему Сибирским приказом.
- Как мало, великий царь? - пролепетал Лыков. - Исправно даём.
- Больше надо. Больше! Расходы военные требуют оного, - ответил самодержец.
- Так ведь это, Ангару-реку перегородили нам, а далее хода нет. То голова Енисейского стола ужо сказывал в письме своём. А людишки бают места для промысла зверя там богатые...
- Так что ты молчал, сукин сын? - едва повысил голос Михаил Фёдорович.
- Я же всё исправно отписывал...
- Кому? О чём мелешь, ежели токмо сейчас о сём речи ведём, подлец! Помню я ангарских людишек! Беклемишева, Василя Михайловича, посылал я в Енисейск, дабы он справился о том, да токмо вестей от него нет покудова.
- Зато от ангарских людишек вестишка имеется, великий царь, - Лыков цыкнул на дьяка Шипулина и тот с великой робостью протянул царю на широком серебряном блюдце золотую монету. Михаил Фёдорович взял её повертел, внимательно оглядывая. Вскоре побагровел лик его от гнева, но царь унял его и, спрятав монету в кулаке, спокойно молвил:
- Слать за Беклемишевым в Енисейск немедля. Пошли вон все.
Низовья Ангары, май 7145 (1637).- Енисей-батюшка недалече, - объявил кормщик Макар, невысокий жилистый мужичок из казаков. Ребята Матусевича тотчас же зашлись в приступе смеха - последний раз Макар открывал рот, когда прошли братские пороги. Сказать, что он отличался немногословностью - значит не сказать ничего. Но кормщиком он был от Бога, чувствовавший реку нутром, поэтому в прохождении самых опасных участков порожного сплава можно было чувствовать себя в безопасности.