— Максим, одевай это, быстро! — на стол бывшего оршанца легла одежда ангарских воинов — серо-зелёные кафтаны странного покроя, со множеством карманов и лямок.

Остальной троице литвинов было приказано то же самое. Варнавский отложил в сторону напильник и заготовку, принявшись облачаться в камзол. Ангарец сам надел на Максима чёрный берет, очень похожий на голландский, что он видел в Вильно, и четверо новоявленных солдат вышли во двор. В посёлке царила лёгкая суматоха, отдавались приказы, бегали люди. Максим заметил, что даже тунгусы переоделись в такую же форму, что и у него, только в зимние куртки. Около дюжины тунгусских женщин, облачённые в серые плащи, стояли у причала, неловко улыбаясь и смущаясь, когда кто-то из ангарцев выдавал им чёрные палки.

— Мужики, вы двое идёте с Евгением, — выдавший им форму ангарец указал на нескольких солдат у раскрытых ворот.

— Макс, Стас, вы на ворота. Я вам подаю знак — открываете створки, а тунгусы выходят строем. Потом, когда скажу, переодеваетесь в свою одежду и шарахаетесь между домами с деловым видом. Мда, постричь бы тебя, эти рыжие космы слишком заметны. Берет поправь, — сказал второй.

Задуманное прошло как по маслу, когда в ворота вошёл майор Петренко, а с ним явно облечённый властью московит, пытающийся с равнодушным видом осматривать посёлок и его укрепления. А вот идущий рядом с ним казак с удивлением таращился и на стёкла и на тунгусов с мушкетами. Тут же Максиму стало ясно, для чего, а точнее для кого разыгрывали этот спектакль — московиту нужно было показать, что у ангарцев много воинов, много мушкетов, а значит — много пороха. Княжество могло за себя постоять.

В июне Соколов вернулся, наконец, на Белую реку, в свой посёлок. На душе было тяжело, все три месяца, что он провёл в Новоземельске, Матусевич изрядно потрепал ему нервы. Гордый и независимый, он отказывался подчиняться кому-либо на этой стороне пространственно-временного перехода.