— У нас село, — не без гордости ответил он, — а далеко ли, не скажу, может верста, а может, и боле.

— Звать-то тебя как?

— Еремеем кличут.

— Переночевать в селе место найдется?

— А чего ему не найтись, хоть у меня ночуй, если не побрезгуешь. Сам-то, из каких будешь, не учитель ли?

— Скорее врач, то есть доктор.

— Это дело хорошее, у нас на земстве тожеть дохтур есть. Оченно важный, осанистый дажеть.

— Лечит хорошо? — поинтересовался я, чтобы поддержать разговор.

— Это само собой, премного мы ими довольны.

Мужики разошлись по своим телегам, и мы тронулись.

— А что же ты сено не везешь? — спросил я, разглядев, как тяжело нагружена другая телега.

— Так мы ж тебя споймали, как ты упал, вот и еду порожним.

— А почему вы так поздно за сеном поехали? В такую темень?

— Днем-то, слышь, молотили.

Мы замолчали. Телега поскрипывала осями и стучала железными шинами по разъезженной, мерзлой дороге. Лошадь, прибавляя шаг, спешила в теплую конюшню. Запахло печным дымом и конским потом.

— До Москвы от вас далеко? — спросил я, нарушая молчание.

— Далече, — ответил Еремей, — ежели пешком, то и за день едва дойдешь.

— А на поезде? Ну, на паровозе?

— Это на машине-то, что ли? — уточнил он.

— Ну, да, на машине, — подтвердил я, вспомнив, что до массового появления автомобилей так называли паровозы.

— На машине-то, какой разговор, враз домчит. А тебе, барин, не страшно было на шару-то летать?

— Страшно.

— Вот я и кумекаю, что ни в жисть бы не полетел, боязно.

— Ну, а за сто рублей полетел бы? — поинтересовался я.

— За сто полетел бы, — подумав и взвесив, ответил Еремей. — Все от Бога, коли не попустит, так и не убьешься. Эх, грехи наши тяжкие, — непонятно по какому поводу промолвил мужик и перекрестился. — Так дохтур, говоришь?