После того, как коньяк теплой, ароматной волной прокатился по душе, Лацис встал и вдруг достал из-за шкафа предмет, который я менее всего ожидал увидеть в кабинете гепеушника…

Гитару.

Склонив бритую голову на обтянутое коверкотовой гимнастеркой плечо, он взял несколько аккордов, помолчал, уставя невидящий взор куда-то в пространство, а потом довольно приятным баритоном вдруг запел:

«Ты валялся в крови На вонючей соломе, Ты водил эскадроны Сквозь вьюги и зной, А теперь оступился На трудном подъеме И отдал якоря У порога пивной. Для того ли тебя Под знаменами зарев Злые кони-текинцы Носили в степи?.. Разве память утопишь В ячменном отваре? Разве память солдата Вином усыпишь? На могилах друзей Шелестит чернобыльник. Что ты ненависть бросил, Как сломанный нож? Посмотри через стол: Разве твой собутыльник, Твой сегодняшний друг, На врага не похож?» Он встает И глядит, не мигая и прямо. Поднимается боль, Что густа и грузна. — Господин капитан! По зубчатому шраму Я тебя без ошибки Сегодня узнал. Ты рубака плохой. В придорожном бурьяне Я не сдох. Но в крови поскользнулась нога. В этих чертовых сумерках, В пьяном тумане Подкачал коммунист, Не почуял врага. Господин капитан! У степной деревушки Отравил меня холод Предсмертной тоски… (Стихи Ал. Суркова, 1929. Прим переводчика)