Немного усталый, но довольный как бобёр, он направился окольными путями в небольшое подсобное помещение, тайно выделенное ему дирекцией театра пару лет назад. Здесь, не опасаясь быть потревоженным кем-нибудь, он мог спокойно думать, творить, отдыхать. И никто ему не мог помешать, ибо никто не знал. Иногда он целыми сутками не выходил оттуда, в стене за ещё одной дверкой был вмонтирован туалет, раковина, и небольшая электро-плитка для быстрого приготовления обедов на скорую руку, и ему никто не мешал. Директор был его хорошим другом, посему хранил этот секрет как зеницу ока, не давая даже намёка, что у него что-то не то в театре. Когда-то они вместе служили, сейчас уже вряд ли кто мог припомнить подробности, но однажды рухнуло здание больницы, где они были приставлены дежурить, и они вдвоём выносили оттуда всех, кого смогли до приезда спасателей.

Подсобка находилась за всеми гримёрками: маленькая неприметная обшарпанная дверца с нарисованной жёлтой шваброй. С первого, да и со второго и третьего взглядов, можно было подумать, что там дворники хранят свои метла и прочую утварь, однако внутри был совсем другой мир. Небольшой по своей вместительности этот мирок был специально подстроен, чтобы расслаблять и успокаивать. Здесь было кресло-качалка, низкая односпальная кровать в углу, массивная настенная лампа у входа, и ещё одна лампа с лампочкой на шестьдесят ват на большом резном столе с туевой хучей ящиков. Особой достопримечательностью этого места было то, что, благодаря проведённым здесь по соглашению с дирекцией работам, сюда почти не поступал звук извне. Дверь и стены были покрыты звукоизоляцией, создавая в комнате полную тишину. Кому-то могло показаться диким, что нету звука, но его это устраивало, он сам этого хотел и не жалел о содеянном. Тишина не вызывала у него чувства беспокойства, как у большинства людей, а наоборот способствовала умиротворению и остроте мышления.

В последний раз оглянувшись, убеждаясь, что никто за ним не последовал, он шмыгнул в комнатку.