Пока они обсуждали уровень образования, непонятные манеры и ужасный сленг, который характерен для той глуши, откуда выбралась такая деревенщина, как Черкасов – я был спокоен. Даже когда они начали говорить, что с таким багажом знаний и интеллекта нужно пасти колхозных коров, а никак не быть командиром полка и, тем более, занимать более высокие штабные должности. Но когда они начали обсуждать тупость и бездарность командиров Красной армии, противопоставляя им высокий профессионализм немецкого офицерского корпуса – я не выдержал. В три прыжка оказался на их лестничном пролёте и с криками:

— Ах вы, штабные крысы! Именно такие как вы, тыловые швабры даже и не чесались, когда настоящие бойцы гибли, прикрывая ваши толстые жопы!

Молниеносно начал раздавать тумаки. Бил я не в полную силу и не в очень опасные места. Всё-таки, какие бы они не были сволочи, но свои. К тому же, как я ни был зол и поддат, но контролировал себя – старался, чтобы у этих козлов на утро не осталось следов от моих оплеух. Кроме этого, несмотря на играющий в крови алкоголь, я сообразил в конце этой воспитательной акции заявить:

— Хрен вы, белые недобитки, дождётесь краха Советской власти, а если будете мешать, или попытаетесь навредить пролетарскому государству, то – Сибирь большая, а стране нужен лес. И пусть попробует кто-нибудь, что-нибудь, где-то вякнуть про меня, я молчать не буду, и следующую беседу с вами проведут уже другие люди, на Лубянке.

После этих слов я гордо выпрямился и удалился в актовый зал, продолжать так возбудившее меня застолье.

Как я и предполагал, этот инцидент не имел для меня никаких негативных последствий. Наоборот, пострадавшие начали относиться ко мне очень предупредительно и, можно сказать, даже подобострастно. Прошла неделя, и я почувствовал, что у них появилось ко мне весьма сильное уважение. Они, наконец, поняли, что я их не заложил, и всё произошедшее осталось только между нами.