Саша кивнул. Лёше или Вите крикнули, и он умчался. Саша отвернулся и снова стал смотреть в угол. Краем глаза он увидел, как его группа — один за другим — энергично прошагала на сцену. Подключаться и выстраивать звук. Как будто не всё равно было, хорошо ли звучат гитары на дне металлической бочки. Занавеска дёргалась, выпуская ребят на сцену, буквы К-О-С-М-Л на ней прыгали, складываясь на доли секунды в какие-то причудливые, булькающие слова. К Саше снова подошёл худрук и встал сзади. Саша резко обернулся.

— Ну что, как настроение, — сказал худрук почему-то утвердительно.

— Как будто хорошо, — бодро ответил Саша.

И улыбнулся.

Худрук никогда не видел его смеющимся. Но улыбался Саша всё время. Как будто вот-вот язвительно засмеётся над словами худрука. Или даже над мыслями. Которые, в этом худрук был уверен, Васильев читал.

— Вот что. Шагай уже на сцену.

Саша не двигался и молчал.

— Ошибся — не ошибся. Я Виктор Векштейн, не хрен какой-то, — добавил зачем-то худрук, — мне фамилия не позволяет ошибаться. И вот ещё что. Попросят представиться — ты Александр Георгиевич. Не Саша. Понял? Тебе уже за сорок!

Саша молчал, виновато потупившись.

«Почему он такой худой? — подумал худрук. — Героин принимает?».

— Ну давай-давай, — заторопил он Сашу. — Одобрят песню — воткнёмся в фильм про войну к Михалкову. Михалкову вы нравитесь. А Никитос — он такой. Это уже чин в Партии. Пригреетесь — будете в шоколаде, как «Машина».

— А мы и так, как машины, уже все, — пробормотал Васильев и, не дожидаясь ответа Векштейна, откинул занавеску — последнюю хлипкую защиту между полутёмным засценьем и ярким залом московского ДК. Апрельское солнце радует только снаружи. Попадая внутрь бетонной коробки, оно, повинуясь какому-то дурацкому закону физики, превращается в режущий глаза пыточный инструмент реальности.