Очнулся Александр в незнакомом гулком помещении, напоминавшем приемный покой госпиталя. Вокруг стояли ряды госпитальных каталок на которых метались и стонали люди. Все были обнажены и все были мужчинами? Между каталок деловито расхаживали люди в белых халатах и черных фуражках с черепами, на воротниках мундиров блестели серебром Руны СС. Все ясно подумал Балакин, я на той самой Антарктической базой фашистов, следы которой искала наша эскадра, похоже я попал. Он попытался подняться, но вскрикнул от боли пронзившей все тело. Проходящий мимо санитар в фуражке без кокарды и кителе без петлиц, остановился посмотрел на бирку привязанную к ноге Александра и радостно поинтересовался – Ну що Москалик, разморозился ? – и радостно заржал, но завидя подходящего офицера замолк и вытянувшись доложил по немецки – Герр Штурмбанфюрер, заключенный 195708 очнулся. Русский морской офицер из тех что подобрали в 47 году. – В 47 году подумал каплейт, а какой же тогда сейчас год. Это сколько же я был без сознания. В мою смотровую сказал офицер и пошел в сторону больших ярко освещенных дверей, санитар повез каталку за ним. Александр попытался встать и снова потерял сознание. Очнулся он от боли в руке, давешний санитар отложил в сторону большой шприц и приложил к ранке ватку, от которой так пахнуло спиртом, что у Балакина закружилась голова.

– Що москалик, – загоготал санитар, – 14 лет не пил.-

– Как это 14, что ты мне макароны по флотски на уши вешаешь? – Возмутился Александр. – А вот так ответил санитар, тебя гансики подобрали мокрого и соленого в 1947, когда вы с Мериканами сцепились и враз заморозили , а теперь разморозили для дохтура Менгеле, но я бы на твоем месте лучше не размораживался, оттуда еще никто живой не возвращался, брата у меня туда забрали, и больше я его не видел. –

– И ты им служишь после этого? –

– Я не им служу. Меня кстати Грицко зовут. Старшина Второй статьи Григорий Пошмыгайло.