— Эрка, простудишься! — кричали ей из-под навеса, но она продолжала кружиться и петь, а остановилась тогда, когда кто-то спросил:

— А где же Муромцев?

— Там, где нас уже нет, — ответил кто-то, и все рассмеялись.

Девушка приложила ладони ко рту и закричала в сторону раскопочной ямы:

— Шурка!

— Муромцев! — поддержали ее другие.

— Так, давайте хором, — деловито скомандовал Олег Януариевич. — Три-четыре!

— Му!!! Ром!! Цев!!

Индийцы удивленно смотрели на русских и встревоженно переговаривались.

В мокрых до нитки ковбойке и брюках “техасах”, босой, сидел на корточках в оплывающей красной грязи Шурка Муромцев и мокрым носовым платком протирал мокрые линзы очков. За этим занятием он, щурясь, посмотрел на небо и проговорил с досадой:

— Господи, как ты мне надоел!

— Му-ром-цев! — донеслось до него сквозь шум ливня.

— И вы тоже! — прибавил Шурка.

Однако продолжать работу было невозможно. Шурка надел очки и поднялся в то мгновение, когда еще одна молния осветила все вокруг, и что-то блеснуло вдруг прямо у Шуркиных ног. Это был сабельный эфес со сломанным наискосок почти у самого основания клинком. Шурка жадно смотрел на находку.

— Великие моголы? Непохоже... — разговаривал он с собой и, перевернув эфес, замер, застыл, окаменел.

Третья молния была яркой и долгой. Она осветила прикрепленный к эфесу ярко горящий орден Боевого Красного Знамени. Грянул гром.

— Ну вот и все... — потрясенно прошептал Шурка...

Селение Карахтай под Ташкентом.

19 января 1920 года.

В мечети было так накурено, что сизый махорочный дым, словно пуховые перины, укладывался слоями один на другой почти до самого сводчатого, расписанного орнаментом потолка.