Часть наших противников были убиты или ранены (Емельян в свою команду отобрал все больше сержантов-старослужащих, которые стреляли значительно лучше вчерашних колхозников), а остальные залегли. В щели между ящиками я заметил ноги одного из таких «счастливчиков». Тщательно прицелившись, я всадил злую тэтэшную пулю в его бедро чуть выше колена.

«Ух ты, как задергался, бедненький!» — жалости к оппонентам я не испытывал ни малейшей, а вот охотничий азарт и своеобразная «спортивная злость» присутствовали.

Вопли подстреленного немца, очевидно, привлекли его товарищей, и когда я снова выглянул в свою импровизированную амбразуру, то увидел, что к нему подсел еще один, который принялся оказывать пострадавшему первую помощь.

«А вот хрен вам, господа фашисты!» — мелькнула злая мысль, и я выстрелил «санитару» в спину, с удовлетворением отметив, что тот ничком повалился на своего пациента.

Спустя некоторое весьма непродолжительное время к атаке присоединилась основная группа, ведомая лично Фермером, и все закончилось.

Я бросил взгляд на часы — с того момента, как наш грузовик подъехал к шлагбауму, прошло всего-то четыре минуты!

* * *

Адреналин выветривался, напряжение боя понемногу отпускало, и я вовсю пользовался моментами вынужденного безделья, развалившись на куске брезента под верстаком.

— Антон! Товарищ старший лейтенант, ты жив?! — голос командира вывел меня из задумчивости.

— Здесь я. Все в порядке! — нехотя я выбрался из своего укрытия.

Саша стоял метрах в тридцати, но слышал я его отлично.

— Во, нашелся герой! «Языков» у тебя нету? — спросил Саша после уставного приветствия.

— Нет, почти всех вчистую уделал, — последовал немедленный ответ, — а те, что живые, — у них челюсти сломаны. — Тут мне на память пришел тот немец с простреленным коленом. — Хотя вон там должны двое лежать — один «двухсотый», а под ним «трехсотый».