— Емельян, — обратился я к завхозу, — как, по-твоему, сколько метров в этом ряду?

— Семь, а может, и восемь, товарищ Окунев.

«Ну да, между „поленницами“ зазоры должны быть. Тут их шесть, в высоту мне до груди примерно, чтобы удобнее ворочать было, то есть метр тридцать. Итого, имеем в каждой „поленнице“ двадцать слоев по двенадцать винтовок — двести сорок стволов. И в этом ряду примерно полторы тысячи „мосинок“!»

— Сержант, пиши тысячу пятьсот винтовок и пошли к следующему ряду. И, как карабины заметишь, обязательно мне скажи!

— Так точно, товарищ старший лейтенант!

Наткнувшись на стопку карабинов образца 1938 года, я провел похожие вычисления и определил, что в ней немцы уместили двести единиц.

Всего мы насчитали одиннадцать «поленниц» винтовок и четыре — карабинов, то есть около трех с половиной тысяч стволов! Нам за глаза хватит и четверти такого количества.

Я отправился к Фермеру, но тут меня окликнули:

— Товарищ командир, разрешите обратиться? — Это был тот самый худосочный артиллерист, вместе с которым мы немецкого унтера-громилу в лагере гоняли, хотя это как посмотреть — может, это он нас гонял.

— Да, слушаю вас, товарищ красноармеец.

— Товарищ командир, можно я с того немца сапоги сниму? Они по размеру как раз, а то у меня нету…

— Да, разрешаю! И остальным скажите, чтобы в таких вопросах сейчас не церемонились.

— Товарищ командир, а это мародерством не посчитают? А ты вы в лагере тогда упоминали…

— В данном случае — это законный трофей, так что не переживай, боец! И вот что еще — как обуешься, сбегай к товарищу Чернявскому и передай ему, чтобы людей вооружал. Вот здесь, — я показал рукой, — карабины. Пусть по две штуки каждому выдает. Понял?