Стрельба, начавшаяся в отдалении, была еле слышна даже нам, так что можно с уверенностью сказать, что ближайший к нам немецкий гарнизон не всполошится. Да и длилась она от силы пару минут.

Четверть часа спустя в кустах поднялся один из моих бойцов и замахал руками. Я привстал на колено и жестом показал, что заметил его телодвижения. В ответ он жестами показал, что приближается противник — четыре немца на телегах. Присев (рациями, во избежание ненужных вопросов, в присутствии наших новых союзников мы старались не пользоваться), я связался с Фермером и получил указание пропустить.

— Саш, я все-таки их проверю. Может, что новое узнаю.

— Как фельджандарм?

— Так точно!

— Ладно, разрешаю. Только, — в голосе командира была легкая неуверенность, — новички твои не проколются?

— Они в сторонке постоят, говорить буду только я.

— Добро. Отбой.

Встав во весь рост, я показал всем засадникам, что атаковать противника мы не будем, и скомандовал:

— «Патрульные», на выход!

Из чащи выбрались два бойца, отобранные мною за наиболее европейский вид: словно сошедший с немецкого пропагандистского плаката московский латыш Сморгонис и белокурый зенитчик Женя Монастырский. Москвич, студент и вообще приятный в общении парень, который, после того как его переодели в немецкий мундир и повесили на шею бляху фельджандарма, невесело пошутил: «Вот теперь я настоящий арийско-масонский воин! То-то бы мой дедушка Наум Коган порадовался!»

Ребята вытолкали из кустов спрятанный «БМВ», и мы приготовились встречать гостей.

«Вот они, голубчики! А телеги-то у вас не штатные, крестьян, похоже, обобрали», — после десятиминутного «пинания продолговатых предметов», как выражается наш командир, я встретил немцев, как любимую тещу, правда, заменив поцелуйчики и объятия взмахом регулировочного жезла.