— Дак ты не тут, во-он, в кусточках…
— В кусточках? Ну, лады… Только быстро. Мне еще пару телег разгружать, как с Торга приедут.
— Да пошли ты эти телеги!
— Ага. И буду с вами тут бедовать. А так — заработок справный.
Сделав изрядный глоток, Олелька вытер губы рукавом. Хорош перевар! Забористый.
— Дак что, пойдем сегодня с кистенем? — предложили.
Олелька пожал плечами, треух на затылок сдвинул, губы сложил дурашливо:
— Тю… Чего ж не пойти?
И тут же вдруг сник, нижнюю губу оттопырив. Вспомнил, что говорил хозяин. А говорил он многое, и не так он говорил, как хозяйский гость, недавно приехавший из Ревеля, — по всему видно, человек непростой, важный. Понадобился, вишь, им зачем-то Олелька. Денег много сулили и от суда новгородского упасти обещались — от того суда по сей день задница У Олельки болела — не наказывали допрежь плетью в Новгороде, а вот поди ж ты, ввели, специально для «вьюношей да отроков беспредельных». Ну, козлы, наплачетесь, узнаете еще, кто таков Олелька Гнус!
— Гляньте-ко, друже! — один из мелких — Куроня — ткнул приятелей в бок. — Ишь, раскрасавчик.
Прямо к ним, вдоль по Славной, приближался всадник — молодой светловолосый парень в богатой одежде.
— Собьем? — Куроня деловито достал кистень.
— Сдурел? — возразил второй. — У него ж сабля!
— Не сабля это, шпагой знающие люди прозывают, — посмотрев на всадника, прокомментировал Олелька. — Эх, жаль, светло еще. Хотя… — Он посмотрел по сторонам. — Попробуем. Вроде тихо. Вы, ребята, с кистенями. Куроня, дай-ка пращу. Эх, камень бы… Вот, кажись, подходящий. Ну, пошли. Как всегда действуем.