— В сотый раз повторяю, — Павел уже заметно горячился, — социализм, коммунизм — это светлая идея. Почему ты видишь только репрессии, грязь, побочные моменты и не хочешь видеть то, что заложено в этой идее изначально?

— Потому что именно массовые убийства и абсолютное презрение к правам и свободам человека в первую очередь видны во всей коммунистической системе, — с напором возразил Алексей. — Понимаешь, будь на дворе год этак тысяча девятьсот четырнадцатый, имело бы смысл вести сугубо теоретический спор. Но сейчас две тысячи второй. У нас перед глазами более семидесяти лет различных экспериментов с идеей коммунизма: от самых жестких вариантов — в Северной Корее и Китае — до самых мягких вроде Венгрии семидесятых–восьмидесятых. Результат — неизменно отрицательный. Где бы ни применяли социалистическую модель, везде диктаторский режим и экономическое отставание. Только страны капиталистические смогли…

— Конечно, судари мои, об ужасах коммунистической системы можно написать толстенный том, — прервал его Санин, — но не меньшей толщины том можно написать об ужасах капитализма. Я не шучу.

— Так я говорю о свободе личности, — уточнил Алексей.

— Но это уже совсем другой вопрос, — поднял брови Санин. — Право частной собственности на средства производства здесь, как говорится, условие вовсе не достаточное и не главное. Теоретически, может быть, даже не необходимое.

Павел и Алексей, два студента-первокурсника, сидели на веранде дачного домика их учителя, профессора университета, доктора исторических наук Дмитрия Андреевича Санина. Внешне они были очень похожи друг на друга. Оба рослые, стройные, с горящими глазами, только Алексей — блондин с прямыми волосами, а Павел темноволос, с непослушно вьющимися кудрями. Юноши были одеты в брюки, туфли и рубашки с расстегнутым воротом.