Громов поймал себя на мысли, что они словно выпали из времени.

Тревожное, тягучее ожидание – что же дальше? – висело в кабине.

Джокер воспользовался омега-вирусом, перевел свое сознание в цифровую форму и ушел в Сеть. Никто не знал, каким он теперь станет. Сеанс связи, на который он должен выйти через десять часов, скорее пугал, чем обнадеживал. Ведь выходило, что Джокер превратился в подобие доктора Синклера – человека-программы, с которым он боролся всю жизнь.

Громов положил руку на плечо Дэз и сказал:

– Солнце не восходит и не заходит. Оно всегда остается на своем месте. Движемся только мы, и картина мира зависит от того, из какой точки пространства мы ее наблюдаем.

Кемпински не ответила, только смяла в кулаке записку отца.

– Дэз, мне кажется, он слишком сильно любил тебя, поэтому не нашел сил сказать раньше. Он боялся причинить тебе боль, – едва слышно сказал ей Макс. Ему очень хотелось хоть как-то поддержать Кемпински.

Констанц вздохнула и обратилась к Дженни:

– Когда мы уходили из бункера, там высадился десант. Тогда мне показалось, что это правительственная пехота. Но сейчас я уже в этом не уверена. Не могу сказать точно, я удирала оттуда не оглядываясь, но, кажется, ни у одного из солдат не было знаков отличия. Кто это мог быть? Как они вычислили наше убежище? Что им было нужно?

Спайк перебил ее:

– Не сейчас.

Но Тереза, внимательно слушавшая Констанц, нахмурилась, открыла свой ноут и начала что-то просматривать.

Вскоре она оторвалась от своего компьютера:

– А ведь Констанц права. Там, возле нашего бункера, была не правительственная пехота. Наружные камеры автоматически начинают записывать изображение, как только засекут какое-нибудь движение.