За время моего пребывания в лагере на вершине дахмы оказались останки четверых. Но об этом я расскажу позже.

Свобода наших перемещений была ограничена только воротами цитадели. Но и через эти ворота нас пропускали – в составе хозяйственного наряда. Три раза в сутки наряд получал пищу на весь лагерь. Раз в два дня выдавались сигареты, раз в неделю менялось постельное белье.

Попасть на плато, где находился лагерь, можно было тремя путями.

Первый: прилететь на вертолете.

Второй: прийти на своих двоих. Западный склон горы был в отличие от обрывистого восточного сравнительно пологим. Конечно, не бульвар, но пролезть можно. Без риска переломать руки-ноги.

Третий: приехать. Для этого существовал мост, примыкающий к цитадели и полностью отгороженный ее стенами от сектора проживания военнопленных. Мост– очень красивый, ажурный, воздушно-хрупкий – соединял нашу гору с соседней. Там дорога пересекала плато и спускалась серпантином вниз, в невидимую из нашего лагеря долину.

Именно по этой дороге, в закрытых армейских грузовиках, в лагерь и привозили пленных.

Космодром находился где-то далеко, за щербатой горной грядой глубокого черно-синего цвета, которая занимала весь восточный сектор горизонта. Космодром ничем не выдавал своего присутствия.

Местная инфраструктура представлялась мне в высшей степени странной. Зачем было выносить наш лагерь в такую тмутаракань? Стоило ли строить километровый мост с одной горы на другую, если дорога в итоге вела в тупик, заканчиваясь цитаделью?

Почему мы не бежали из лагеря?

Чем занимались в плену?

Подвергались ли психическому давлению или физическим воздействиям со стороны конкордианцев?

Когда пришло время, я ответил на каждый из этих вопросов раз по сто. Устно и письменно.

Занятие, как обычно, вел майор-воспитатель Кирдэр – маленький блондин, всей своей внешностью опровергающий расхожие предрассудки о том, что клоны похожи на скандинавских берсерков с головами азербайджанцев.