— Когда ты будешь готова отправляться?

— Я собрала вещи сразу, как только починила ваш глаз. Давайте отправляться.

Венера пугает. Я думал и думал о ней, и это лучший способ ее описать.

Пугает она отчасти тем, как вы ее видите. Ваш правый глаз — тот, что воспринимает так называемый видимый свет — позволяет вам видеть лишь небольшой кружок, освещенный вашим ручным фонариком. Иногда вдалеке видно зарево от расплавленного металла, но оно слишком тускло, чтобы что-нибудь разглядеть с его помощью. Ваш инфраглаз пронзает эти тени и дает вам размытую картину того, что фонарик не освещает, но я едва ли не предпочел бы быть слепым.

Четкого способа описать, как это различие действует на ваш разум, нет. Один глаз говорит вам, что начиная с какой-то точки все в тени, а другой показывает, что же находится в этой тени. Эмбер говорит, что через некоторое время ваш мозг может соединить эти две картины вместе с такой же легкостью, как и при обычном бинокулярном зрении. Я этого так и не достиг. Все время, пока я был там, я пытался согласовать эти две картины.

Мне не нравится стоять на дне чаши диаметром в тысячу километров: это то, что вы видите. Как бы высоко вы ни забрались и как бы далеко ни ушли, вы все еще стоите на дне этой чаши. Если я правильно понял Эмбер, это как-то объясняется искривлением лучей света в плотной атмосфере.

А потом еще Солнце. Когда я был там, стояла ночь, так что Солнце было сплющенным эллипсом, висевшим над самым горизонтом на востоке, где оно село давным-давно. Не просите меня объяснить это. Все, что я знаю — это то, что Солнце на Венере никогда не заходит. Никогда — где бы вы ни находились. Оно просто сжимается в высоту и растягивается в ширину, до тех пор, пока не растекается к северу или югу — в зависимости от того, где вы находитесь — становясь плоской яркой линией света до тех пор, пока снова не начинает стягиваться к западу, где и взойдет через несколько недель.