Я отошел на два метра, потом на три. Надо было остановиться передохнуть. Я взглянул на камень, потом снова на Эмбер. Было трудно сказать, кто из них притягивал меня больше. Должно быть, я достиг точки равновесия и мог идти в любую сторону.

Затем я увидел, как ко мне со всех ног мчится маленькая серебряная полоска. Она поравнялась со мной и рванулась дальше.

— Малибу! — закричала Эмбер. Я обернулся. Выдра казалась счастливее, чем я когда-либо ее видел, больше даже чем на водостоке в городе. Она прыгнула прямо на камень.

В сознание приходишь очень постепенно. Четкой линии раздела не было по двум причинам: я был глух и слеп. Так что я не могу сказать, когда из снов вернулся к действительности — их смесь была слишком однородной, заметных различий не было.

Я не помню, когда узнал, что я глух и слеп. Я не помню, как учился языку жестов, которым со мной разговаривала Эмбер. Первый разумный эпизод, который я могу вспомнить, — это когда Эмбер рассказывала мне о своих планах: как вернуться в Просперити.

Я сказал ей, чтобы она делала то, что считает наилучшим, что распоряжается всем она. Я был в отчаянии, когда понял, что нахожусь не там, где думал. Сны мои были о Барсуме. Я думал, что сделался лопающимся камнем и в каком-то отрешенном экстазе жду момента взрыва.

Она сделала операцию на моем левом глазу и сумела отчасти восстановить зрение. Я мог неотчетливо видеть то, что находилось в метре от моего лица. Все остальное было тенями. По крайней мере, она могла писать на бумаге фразы и держать ее перед моим лицом. Так дела пошли быстрее. Я узнал, что она тоже оглохла. А Малибу была мертва. Или могла быть мертвой. Эмбер положила ее в холодильник и рассчитывала, что сможет залатать, когда мы вернемся. А если не удастся, она всегда сможет сделать еще одну выдру.

Я сказал ей о своей спине. Ее потрясло, когда она узнала, что я повредил ее, когда мы съезжали с горы; но у нее хватило здравого смысла не ругать меня за это. Она сказала, что это всего лишь ушиб позвонка.