Настал день еженедельного рейса дирижабля до Последнего Шанса. Мы сидели по-турецки в мастерской Эмбер друг напротив друга, а между нами лежала куча лопающихся камней.

Выглядели они ужасно. О, они не изменились. Мы даже отшлифовали их, так что они сверкали втрое сильнее, чем тогда в палатке, при свете огня. Но теперь мы воспринимали их как пожелтевшие гнилые обломки костей, какими они и были. Мы никому не рассказали, что же мы видели в пустыне Фаренгейта. Поверить это невозможно, а переживания наши были чисто субъективны. Ничего такого, что выдержало бы научный анализ. Вероятно, в этом мы так и останемся единственными. И что мы могли рассказать кому бы то ни было?

— А как ты думаешь, что произойдет? — спросил я.

Она пытливо взглянула на меня.

— Я думаю, ты и сам уже знаешь.

— Да. — Что бы они собой ни представляли, каким бы образом ни выживали и размножались, твердо мы знали одно: в радиусе ста километров от города им не выжить. Когда-то на том самом месте, где сидим мы, были лопающиеся камни. А люди расселяются. Еще одно доказательство того, что мы не узнаем, что разрушили.

Я не мог оставить камни у себя. Я ощущал себя вурдалаком. Я попытался отдать их Эмбер, но она тоже от них отказалась.

— А не следует ли нам кому-нибудь рассказать об этом? — спросила Эмбер.

— Ну, ясное дело. Расскажи всем, кому хочешь. Но не ожидай, что люди, до того как ты им что-то докажешь, станут ходить на цыпочках. А может быть, даже и после того.

— Ну, похоже на то, что я собираюсь провести еще несколько лет, расхаживая на цыпочках. Я понимаю, что просто не могу заставить себя топнуть ногой.