— А если дать… э-э-э…

— Отсосать? Тогда они распилят и выведут в зелень все, что осталось. Вплоть до последнего крана, в металлолом. А перед этим — вложатся в оппозицию. И самое неприятное — если на этот раз вместо шахматиста кого-нибудь умного найдут. И народ их поддержит. На фоне грядущей задницы. И нам с тобой в двенадцатом придется коробки из-под ксерокса таскать, если не хотим полететь мошонкой кверху. А мы с тобой не Борис Николаевич в двух лицах. Нам «стратегические партнеры» много чего не простят. Меня в Гаагу за Чечню, тебя — за Осетию. Впрочем, ты еще на меня можешь свалить, ты ж настоящий юрист, выкрутишься.

— Умением выкручиваться, помнится, славился как раз некто Штирлиц, — президент развлекался, словно говорили они не о крахе одного из основополагающих проектов, а так, трындели за политику на питерской кухне под чаек лет эдак десять назад. Изредка лениво щелкал «мышкой» маковского ноута — серфил, скотина хладнокровная, адвокатская душа.

— Штирлиц был давно и неправда. Точнее, не совсем правда… В общем, не так все было. Короче, к нашим баранам. Если не родим что-нибудь, как сейчас говорят, креативное — нас просто сметут. И страну заодно угробят окончательно.

— Как вариант — влить в дороги.

— В дороги, конечно, вольем. Но там, сам понимаешь, два минуса. Первый: дорога — она длинная, везде не уследишь. Уведут процентов девяносто, а нам надо, чтоб не больше полуста. Второй: людям надо что-то предъявлять. Весомое.

— Именно. Вот в восьмидесятом ранее объявленный коммунизм как раз Олимпиадой заменили, так почти никто и не заметил. — Усмешка у президента получилась горьковатой.

— Предлагаешь развернуть? Вместо Олимпиады — коммунизм?

— А вот смеяться не стоит. Уровень ностальгии, по всем опросам, шкалит.

— И толку? Ты же сам понимаешь, ностальгия — она до первого столкновения с прелестями той системы.